Иного возвышает его характер, но ум его остается несоразмерным с этой вершиной, — бывает и наоборот.

В одиночестве ты сам пожираешь себя; на людях — тебя пожирают многие: теперь — выбирай!

(В одиночестве одинокий пожирает самого себя, во множестве его пожирают многие. Что ж, выбирай.)

В одиночестве ты сам пожираешь себя; на людях — тебя пожирают многие: теперь — выбирай!

(В одиночестве одинокий пожирает самого себя, во множестве его пожирают многие. Что ж, выбирай.)

Кто хоть до некоторой степени пришел к свободе разума, тот не может чувствовать себя на земле иначе, чем странником, хотя и не путником, направляющимся к определенной конечной цели: ибо такой цели не существует. Но он хочет смотреть с раскрытыми глазами на все, что, собственно, совершается в мире; поэтому его сердце не должно слишком крепко привязываться к единичному; в нем самом должно быть нечто странствующее, что находит радость в перемене и тленности.

Кто хоть до некоторой степени пришел к свободе разума, тот не может чувствовать себя на земле иначе, чем странником, хотя и не путником, направляющимся к определенной конечной цели: ибо такой цели не существует. Но он хочет смотреть с раскрытыми глазами на все, что, собственно, совершается в мире; поэтому его сердце не должно слишком крепко привязываться к единичному; в нем самом должно быть нечто странствующее, что находит радость в перемене и тленности.